— … в общем, нам не дадут умереть легко и быстро, — закончил перевод Тимофей.
Степняк пожал плечами.
— Тот, кто осмелится поднять руку на посланцев Великого хана, не обретёт в итоге ничего, кроме собственной смерти, — спокойно и миролюбиво, без намёка на угрозу, а, скорее, даже с искренним сочувствием в голосе, произнёс Бельгутай.
На груди степняка поблёскивала охранная пайзца.
Тимофей постарался передать Феодорлиху не только смысл сказанного, но и каждую нотку, прозвучавшую в ответе нойона.
Латиняне поняли. Дёрнулись было телохранители императора, однако Феодорлих едва уловимым движением руки остановил ретивую стражу. Он долго смотрел на посла и толмача. Затем заговорил снова:
— Вы оба либо отчаянно смелы, либо безрассудны до неприличия, либо попросту глупы. Но я хочу, чтобы вы усвоили одно: войны с Огадаем я не боюсь. Хотя бы по той причине, что её не избежать — об этом хорошо известно и вам, и мне. А бояться неизбежного бессмысленно. Вот только, чтобы успешно противостоять хану, мне необходимо вернуть похищенную Реликвию. Как видите, у меня не остаётся выбора, и я не остановлюсь ни перед чем. Все дороги перекрыты. Вы полностью в моей власти. Ваш лагерь окружён, а то, что я ищу, наверняка оказаться здесь.
— Ваше величество… — начал, было, Бельгутай, но Феодорлих не стал дожидаться ни окончания фразы, ни перевода.
— Возможно, вам действительно ничего не известно, — вяло отмахнулся император. — Возможно, кто-то из ваших людей ведёт свою игру втайне от вас. Но это ничего не меняет. Ровным счётом ничего. Ваша миссия закончена, посол.
Повернув голову, Феодорлих бросил через плечо:
— Татар разоружить. Лагерь обыскать. Кто вздумает сопротивляться — рубить на месте. Прочих вязать и тащить сюда. Михель, ты знаешь, о чём спрашивать и что искать. Начинайте…
Однако, прежде чем латиняне приступили к выполнению императорского приказа, Бельгутай взмахнул рукой, отдавая свой — краткий и безмолвный.
Это был оговорённый заранее знак. Сигнал к бою.
За приподнятым пологом Бельгутаева шатра гулко и раскатисто ударил барабан. Затаившийся лагерь вмиг ожил и преобразился. Из палаток выскакивали воины, уже облачённые в доспехи и с оружием в руках. Одни степняки натягивали луки, другие бежали к осёдланным лошадям. Суета была деловитой, а действия нукеров — продуманными. Каждый знал своё место и своё дело. Каждый выполнял, что ему было поручено.
Воздух наполнился свистом стрел. Послышались вскрики раненых и стоны умирающих. Стрелять сейчас было удобнее из лагеря. Костры, грамотно разложенные по краю куреня, хорошо освещали строй рыцарей и кнехтов и слепили латинянских арбалетчиков.
Длинные татарские стрелы свалили первых всадников и пешцев противника. Арбалетные болты, ударившие по посольскому лагерю, тоже достали нескольких нукеров. Однако болты били не так точно и часто, как степняцкие стрелы. А некоторые снаряды, выпущенные из мощных немецких самострелов, пролетев сквозь курень и не найдя в нём жертвы, разили самих латинян на противоположной стороне лагеря.
В шатре нойона тоже, как выяснилось, укрывались лучники. Полдесятка человек выскользнуло из-под широкого полога, натягивая тетивы. Телохранители императора дружно вскинули щиты. Лучников взяли на прицел арбалетчики, не успевшие ещё разрядить самострелы. Но Михель опередил всех.
Маг простёр перед собой правую руку, сжатую в кулак, выкрикнул колдовское слово и резко, с силой, разжал персты, словно стряхивая с них воду. Сверкающие нити — тонкие, как паутина, и изломанные, как молнии, соединили кончики пальцев Михеля с луками татарских стрелков. Тугие номо, направленные на императора и чародея, с хрустом переломились. И всё же лучники на пару мгновений отвлекли внимание латинян. Этого времени оказалось достаточно, чтобы…
Безоружные факельщики, прикрытые от взоров императорской свиты спинами Бельгутая и Тимофея — вот на кого делал ставку ханский посол. Ибо не такими уж безоружными они оказались. Но всё это Тимофей понял потом, позже. В первые мгновения боя он не видел, как нукеры с факелами извлекают из поясных кошелей небольшие железные шары. Не видел Тимофей и того, как татары подпаливают короткие фитили, обмазанные особой горючей смесью. И лишь когда круглобокие снаряды, брызжущие искрами, полетели мимо него и Бельгутая под копыта латинянских коней, Тимофей вспомнил о факельщиках. Просто вспомнил — ещё не осознавая до конца происходящего.
На новую непонятную угрозу не успели отреагировать ни Михель, ни императорские телохранители. А искрящиеся фитили, сгорели быстро.
А шары, набитые невесть чем…
— Ложись, урус! — падая сам, Бельгутай сильно и неожиданно толкнул Тимофея в бок.
Тимофей упал, заметив краем глаза, что метатели шаров, побросав факелы, тоже вжимаются в землю.
Да, залегли они вовремя. Над головой Тимофея свистнули два или три арбалетных болта. Но, как оказалось, главная опасность исходила не от них.
Вдруг (всё сейчас происходило внезапно, стремительно, вдруг!) вспыхнули сумерки, разверзлась земля, содрогнулось небо. В лицо пахнуло горячей серой. Яркое пламя, оглушающий грохот… Неведомая сила разметала латинян. Брызнула кровь, звякнуло железо, чавкнули ошмётки плоти и вывороченные потроха. Повалились наземь лошади. Посыпались с сёдел телохранители Феодорлиха. Рухнул и сам император. Придавленный конём и заваленный телами своих рыцарей Феодорлих исчез из виду. Упал навзничь Михель — упал и, видимо, крепко приложившись красным колпаком о землю, остался лежать недвижимо.