Князь-волхв - Страница 14


К оглавлению

14

— Думаешь, стоит отказаться? — прищурился Бельгутай.

— Вообще-то этот немец, — Тимофей бросил ещё один быстрый взгляд на фон Гебердорфа, нетерпеливо ёрзающего в седле, — говорит, что переговоры продолжатся после турнира. Возможно, Феодорлих вовсе не пожелает вести их, пока собственными глазами не увидит, на что способны твои воины. В общем, тебе решать, что показывать латинянскому императору, а что нет.

Бельгутай ненадолго задумался. Спросил:

— Что бы ты сам посоветовал, Тумфи? Ты более сведущ в латинянских делах.

Мудрый посол никогда не пренебрегал чужими советами, и Тимофей снова поскрёб в затылке, рассуждая вслух:

— Вовсе не идти на турнир — значит, прослыть трусами. Пойти и проиграть — лишний раз вдохновить латинян на войну и уверить их в победе. А победить самим — показать свою сноровку и привычную манеру боя. Такая победа может впоследствии дорого обойтись. Хотя победить на ристалищном поле по латинянским правилам будет непросто. Рыцари всё-таки более привычны к турнирным боям, чем твои нукеры. Они на этих боях, почитай, с малолетства выросли… — Тимофей тряхнул головой. — Нет, Бельгутай, тут я тебе не советчик. Сам решай. Скажу одно: по рыцарским законам тот, кто отказывается от схватки, покрывает себя позором.

— Не только по рыцарским, — буркнул Бельгутай. — По нашим — тоже. Да и по вашим, уруским, наверное.

Тимофей развёл рукам:

— Ну, в общем, да. И по нашим.

* * *

— Так что мне передать его величеству? — не выдержав, встрял в разговор германский рыцарь. — Вы выедите на ристалищное поле или нет?

Бельгутай медлил с ответом. А Гебердорф не умолкал:

— Если вы опасаетесь лишиться лошадей и оружия, то знайте: в этой схватке имущество побеждённых не достанется победителям. Его величество желает провести турнир не алчности, но доблести. Достойнейших и сильнейших он щедро вознаградит сам.

Губы Зигфрида фон Гебердорфа вновь изогнулись в глумливой улыбке.

— Или воины хана привыкли сражаться только издали — стрелами, выпущенными из луков — а честного боя лицом к лицу избегают? Знаете, ходят у нас такие слухи. Если это действительно так, то, быть может, вы, хотя бы, примете участие в состязании стрелков? По окончании турнира свою меткость покажут лучшие лучники и арбалетчики императора. Правда, все они… — немец брезгливо поморщился. — Из простонародья они все. Благородных рыцарей среди стрелков мало. В основном, слуги, крестьяне, горожане, да прочий сброд. Вы желаете соревноваться с чернью?

Молодой рыцарь скалился уже во весь рот. Тимофей с трудом сохранял на лице маску безразличия, ощущая в сжатых кулаках свирепый зуд. Да, не просто, совсем не просто состоять толмачом при посольстве.

— Что он говорит, Тумфи? — поторопил Бельгутай.

Тимофей вздохнул поглубже. Перевёл слово в слово…

— Избегаем честного боя, значит? — процедил сквозь зубы нойон.

Тимофей неодобрительно покачал головой:

— Послушай, Бельгутай, немец специально нас с тобой задевает. Прямого вызова пока не бросает, но кому-то уж очень хочется вытащить нас на ристалище.

— Избегаем честного боя?.. — вновь почти ласково, но с недоброй улыбкой повторил ханский посол, словно и не слыша толмача. — Ответь-ка ему вот что, Тумфи…

Тимофей охотно перевёл слова Бельгутая:

— А у нас, благородный Зигфрид, ходят слухи о том, что ваши рыцари из опасения получить рану, никогда не отправляются на битву, не обвешав себя железом со всех сторон. Говорят, что даже против пруссов, жмудинов и литвинов, вооружённых дубинками и каменными палицами и одетых в звериные шкуры, бесстрашные рыцари воюют только в броне. И на юге, говорят, они сражаются с лёгкой сарацинской конницей, не снимая лат. А ещё, говорят, закованные в сталь рыцари не считают зазорным убивать и топтать конями бездоспешных пеших слуг своих противников. Вероятно, именно это и называется честным боем у благородного рыцарского сословия?

Тимофей с удовлетворением наблюдал, как насмешливая улыбка сходит с самодовольного лица мальчишки, и как лицо это вытягивается всё сильнее и все отчётливее покрывается бледными пятнами.

Ай, Бельгутайка, ай, молодец! Славно отшил заносчивого юнца!

Фон Гебердорф, словно кулачный боец, получивший под дых, беззвучно хватал ртом воздух, не зная, что сказать и как ответить. Едва сдерживаемый гнев мешал германцу подобрать нужные слова. А Бельгутай продолжал — спокойно, невозмутимо, назидательно.

— В любой войне каждый из противников идёт к победе своим путём, — переводил Тимофей речь татарского посла. — И либо приходит к ней, либо нет. Таково единственное правило войны. Единственное честное правило. А во всём прочем честных войн не было, нет и не будет. Это столь же очевидно, сколь сильно разнятся вооружение, количество и состав войск, крепости и осадные машины воюющих сторон, а также хитрости и уловки, используемые военачальниками. Если бы войны велись честно, благородный Зигфрид, их не возникало бы вовсе. Все споры решалась бы поединком царей, сражающихся на мечах или копьях одинаковой длины и прикрывающихся щитами одинакового размера. Только в нашем несовершенном мире всё происходит иначе…

Молодой германец больше не улыбался. И, кажется, мало что понимал из сказанного. Ярость мешала ему должным образом вслушиваться в чужие слова и осмысливать их. Рыцарь метал ненавидящие взгляды то на Бельгутая, то на Тимофея.

— Вы выйдете на ристалище, господин посол? — наконец, хрипло выдавил он. — Вы, ваш толмач и ваши воины?

14